В главе «Торжок» романа «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790) русский писатель и философ Александр Николаевич Радищев (1749 – 1802) выступает за полную отмену цензуры и свободу слова.
Актуальность и радикализм мыслей Радищева поражают: и даже не только для России, где власть резко ограничивает свободу слова, но и для других стран мира, вводящих цензуру, казалось бы, под благовидными предлогами защиты самих же граждан. По мнению Радищева, любая цензура есть общественное зло и приносит гражданам и власти больше вреда, чем пользы.
Свобода слова есть гарант истины, а не угроза ей, как полагают сторонники цензуры. «Если свободно всякому мыслить, и мысли свои объявлять всем безпрекословно, то естественно, что все, что будет придумано, изобретено, то будет известно; великое будет велико, истинна не затмится», - пишет Радищев.
Свобода слова не есть угроза для истины. Истина всегда пребудет истиной, несмотря на ее отрицание. Даже в заблуждении есть ценность – с его помощью очевиднее будет истина. «Но для чего недозволять всякому заблуждению быть явному. Явнее оно будет, скорее сокрушится», - пишет Радищев. – «Запрещать дурачество, есть то же, что его поощрять. Дай ему волю; всяк увидит, что глупо и что умно».
Цензура приносит вред творчеству и разуму. Она калечит сознание. «Ценсура сделана нянькою разсудка, остроумия, воображения, всего великаго и изящнаго. Но где есть няньки, то следует, что есть ребята, ходят на помочах, от чего нередко бывают кривые ноги; где есть опекуны, следует, что есть малолетные, незрелые разумы, которые собою править немогут. Если же всегда пребудут няньки и опекуны, то ребенок долго ходить будет на помочах и совершенной на возрасте будет каляка», - уверен Радищев.
«Таковы бывают везде следствия обыкновенной ценсуры, и чем она строже, тем следствия ее пагубнее», - пишет он.
Само общество, а не цензоры и власть, будет решать, как пользоваться со свободой слова – читать ей «сомнительные» книги или нет. «Ценсура печатаемаго принадлежит обществу, оно дает сочинителю венец, или употребит листы на обвертки. Равно как ободрение феатральному сочинению дает публика, а не Директор феатра. Так и выпускаемому в мир сочинению, ценсор ни славы недаст ни безславия. Завеса поднялась, взоры всех устремились к действованию; нравится, плещут; ненравится, стучат и свищут. Оставь глупое на волю суждения общаго; оно тысящу найдет ценсоров. Наистрожайшая полиция не возможет так запретить дряни мыслей, как негодующая на нее публика», - пишет Радищев.
«Но если мы признали безполезность ценсуры, или паче ея вред в царстве науки; то познаем обширную и безпредельную пользу вольности печатания», - пишет он.
Свободное слово не может быть преступлением. Действие есть преступление. А слово – это всего лишь слово. Средством же от клеветы и лжи, по мнению Радищева, должна быть жалоба (то, что сейчас называется гражданским иском), но никак не запрет свободы слова. «Пускай печатают все кому что на ум ни взойдет. Кто себя в печати найдет обиженным, тому да дастся суд по форме», - пишет Радищев. – «Слова невсегда суть деяния, размышлении же не преступлении. … Но брань на словах и в печати всегда брань. В законе никого бранить невелено, и всякому свобода есть жаловаться».
Наконец, свобода слова есть благо для самой же власти. Для справедливого правительства свободное слово лишь утверждает его власть и доверие в обществе. «Но если власть не на тумане мнений возседает, если престол ея на искренности и истинной любьви общаго блага возник; неутвердится ли паче, когда основание его будет явно; невозлюбится ли любящий искренно?» - пишет Радищев. Благодаря свободе слова в обществе «спокойствие будет действительное, ибо заквасу в нем небудет».
Для несправедливого правительства свобода слова является источником обличения и исправления власти. Необходимо критиковать власть, чтобы выявить ее пороки и коррупцию. «Недерзнут правители народов удалиться от стези правды, и убоятся; ибо пути их, злость и ухищрение обнажатся. Возтрепещет судия, подписывая неправедный приговор, и его раздерет. Устыдится власть имеющий, употреблять ее на удовлетворение только своих прихотей. Тайный грабеж назовется грабежем, прикрытое убийство, убийством. Убоятся все злые строгаго взора истинны», - пишет Радищев.
Но именно власть старается всячески ограничить свободу слова. Цензура возникает там, где правительство боится критики: «Но запрещая вольное книгопечатание, робкия правительства не богохуления боятся, но боятся сами иметь порицателей».
«Для того то вольность мыслей, правительствам страшна. До внутренности потрясенный вольнодумец, прострет дерзкую но мощную и незыбкую руку к истукану власти, сорвет ея личину и покров, и обнажит ея состав. Всяк узрит бренныя его ноги, всяк возвратит к себе данную им ему подпору, сила возвратится к источнику, истукан падет», - уверен Радищев.
Свободное слово есть лишь зеркало, в котором власть видит свою кривую рожу. Не свобода слова, а само правительство виновато в собственных грехах. «Буде власть шествует стезею, ей назначенной; то невозмутится от пустаго звука клеветы, яко же господь сил нетревожится хулением. Но горе ей, если в жадности своей ломит правду. Тогда и едина мысль твердости ее тревожит; глагол истинны ее сокрушит, деяние мужества ее развеет», - пишет Радищев.
Текст главы романа:
http://www.rvb.ru/18vek/radishchev/01text/vol_1/03prose/021.htm?start=18&length=1
Николай Баев, либертарное движение «Свободные радикалы»
Выдающийся представитель литературы немецкого романтизма Людвиг Тик (Ludwig Tieck) (1773 – 1853) обличает религиозный фундаментализм радикальных протестантов в новелле «Поэт и его друг» («Dichter und sein Freund») (1829), посвященной шекспировской Англии. В исторической повести «Шабаш ведьм («Hexensabbat») (1831), рассказывающей о временах средневековой инквизиции и охоты на ведьм, он критикует нетерпимость католической церкви. Религиозному фанатизму и нетерпимости немецкий писатель противопоставляет религию всепрощения, любви и помощи.
